Пробуждение

Мое имя Оскар Тегерсен. Я пишу последующие слова в надежде, что они прольют свет на произошедшие со мной события и достигнут ушей неравнодушной публики. Предоставленный отчет в Пещерный Союз не возымел никакого эффекта: после проверки меня сочли фальсификатором и фантазером, остальные же прозвали безумцем. В нижеописанных строках я постараюсь воспроизвести детали инцидента настолько точно, насколько позволит мой воспаленный рассудок, хотя, видят боги, воспоминания продолжают терзать сознание.

У моих товарищей — Роланда и Кристенсена — возникла идея наведаться в местные шахты. Как рассказывали, им удалось разговорить одного старика, бывшего работника этих месторождений угля. По словам оного, в ходе раскопок шахтеры наткнулись на полости в породе, а по прошествии некоторого времени шахту закрыли. Причины старик не назвал, только молча опрокидывал кружки пива одну за другой, но Роланду и Кристенсену только одного упоминания полостей хватило. На кону стоял престиж и слава первооткрывателей в Пещерном Союзе.

Мы никогда не слышали об этих шахтах, соответственно мы не могли знать и о подстерегающих опасностях, ведь работа спелеолога всегда сопряжена с риском наткнуться на логова бродяг, разбойников, контрабандистов, либо гнезда диких зверей и чудовищ. Задача стояла простая: добраться до указанного места, подтвердить или опровергнуть нахождение тамошних пещер и провести первичную разведку. Сейчас я проклинаю тот день, когда мы взялись за эту работу.

Ничего не предвещало беды, когда мы достигли карьеров. На мое удивление, на местности отсутствовали знаки частной собственности, поэтому мы, не нарушая ни единого закона, проникли на территорию. Обыкновенные позабытые руины, медленно тлеющие под тяжестью веков. Вскоре мы обошли несколько разработанных жил, пока не отыскали интересующий нас проход. Мы потратили какое-то время на разбор опечатанного завала. В процессе раскопок шахтеры наткнулись на узкий проем шириной в метр и высотой не больше двух, после чего, судя по всему, месторождения оставили. Свидетельств, что именно послужило причиной закрытия предприятия, мы не обнаружили. Уже тогда в мою голову закрались подозрения из-за недостатка сведений, но мои коллеги были полны энтузиазма, поэтому я разделил их настрой и решил сосредоточиться на деле. Роланд остался у проема на случай страховки, а мы с Кристенсеном, снарядившись всем необходимым, начали углубляться.

Я унимаю дрожь в руках, в попытках продолжить рассказ, но я просто обязан распространить это знание среди рода людского. То, что мы обнаружили в дальнейшем, не не поддается никакому здравому объяснению. Проем вел в коридор, стены которого были ровными, будто высеченными искусной рукой — и всё же, чем дольше мы шли, тем сильнее мне казалось, что ни один разумный народ не стал бы трудиться здесь. Камень был… неприятен. Не могу выразить иначе. Он отдавал холодом даже сквозь перчатки, и на свет фонарей отвечал каким-то болезненным, мертвенным блеском. Как будто изнутри шла испарина — тусклая и зыбкая, словно дыхание подземного зверя.

Кристенсен шел первым, не проронив ни слова с самого начала спуска. Он был молчалив, но не суеверен, и потому я впервые почувствовал неладное, когда он вдруг остановился и сказал:
— Слышишь?
— Что именно? — Я приостановился, вслушиваясь.
— Не знаю... — ответил он после долгой паузы. — Может, показалось. Как будто… стучит кто-то.

Мы продолжили. Вскоре путь разошелся: основной коридор вел дальше, но от него отходил боковой лаз, столь узкий, что пришлось бы ползти. Мы решили оставить его и двинулись прямо. С каждой минутой стены становились всё более странными: местами они были гладкими, но усеянными крохотными впадинами, напоминающими пористую кость. Я не решился прикасаться к ним без нужды. Потом появился запах — сперва еле уловимый, как прелое мясо, забытое в темном углу подвала. Но запах усиливался неестественно быстро. И вот — мы вышли в зал.

Да, я называю его залом — потому что иначе это место назвать невозможно. Это не была пещера. Ни одна пещера в природе не принимает форму идеального круга, высеченного с математической точностью. Я поднял голову вместе с фонарем в надежде осмотреть верх помещения. Потолок возвышался сводом, на котором были начертаны письмена. Сначала я подумал, что это набор бессмысленных символов, потому что они не походили на общее наречие, но повторялись с такой закономерностью, что в моей голове начали вращаться страшные догадки, которые я боялся озвучить, но которые я преждевременно знал – это чужеродный язык. А в центре, заточенное в камень по самую грудь, стояло нечто.

Я не могу описать его. Я пытаюсь, но разум срывается, как рука скользит с мокрого каната. Формы были… подвижными. Глаза — если это были глаза — были закрыты, но я чувствовал, что оно видит нас. Оно знало нас. И оно ждало.

Кристенсен, кажется, не мог оторвать взгляда. Он шагнул вперед — всего на шаг, может, два — и тогда существо приоткрыло один глаз. Я знаю, что он видел только это — и не выдержал. Он закричал.

Боже, как он кричал. Я ринулся к нему, но он отшатнулся, как от удара. Словно этот взгляд отозвался в нем, пробудив в глубинах сознания страх, древнее и первобытное чувство, перед которым зверь сдаётся без боя. Он с ужасающим ревом побежал обратно в туннель. Фонарь раскачивался у меня в руках, и на миг зал окутала тень. Когда свет вернулся — глаз существа снова был закрыт.

Я остался один. И тогда — я не знаю, что мной двигало — я подошёл ближе. Мои шаги гулко отзывались в округлой каменной камере, но гул этот был странным. Он не отражался от стен — он всасывался, словно камень хотел поглотить звук. Я вгляделся в существо, и со всей ясностью понял: оно не живет во времени. Оно было здесь всегда. Камень вырос вокруг него, как щит или темница, а может — как чрево.

Я не заметил, как оказался рядом. Существо не дышало, но я чувствовал, как от него исходит вибрация, словно сама реальность рядом с ним дрожала. Оно говорило со мной, хотя ни единого звука не было. Не словами — чем-то иным внутри моего тела, сквозь кости и плоть. Когда я отвернулся в надежде сдвинуться с места, всё закрутилось.

Я не могу описать то, что было дальше. Пространство свернулось, как подожженная бумага. Стены исчезли. Остался только свет, как ртутный, холодный, невозможный. В нем двигались силуэты. Они не были злы, не были добры — они просто были. Ко мне пришло осознание, что то, что мы называли «пустотой» — это не отсутствие, это присутствие. Безмолвное и невыносимое.

Потом я проснулся. Лежал на камне у входа в туннель. Роланд тряс меня и кричал — его лицо изображало беспокойство. Я не мог ничего сказать, а Роланд осыпал меня вопросами. Когда окончательно пришел в себя, я повел нас обратно в туннель на поиски Кристенсена, и не утруждался отвечать на все вопросы Роланда, потому что считал — пускай увидит всё своими глазами.

Мы дошли до бокового лаза, в который не решились лезть с Кристенсеном. На земле валялся его наплечный мешок. Я могу предположить, что он оставил его в попытках пробраться в узкий лаз. Когда я поднял мешок, на земле замерцал обломок стекла, но он отражал огни не наших фонарей. Я взглянул поближе на этот кусок материи и на минуту забыл как дышать. На поверхности отображалось искаженное калейдоскопом лицо Кристенсена. Его блестящие глаза смотрели на меня, но изображение моего друга походило скорее на застывший в стекле портрет. В мгновение обломок, находившийся у меня в руке, стал преображаться и, могу поклясться, принял он форму глаза того существа, с которым мы столкнулись ранее. Я в ужасе выпустил из рук нечто и оно растворилось в воздухе, не оставив и следа. До этого момента суетливый Роланд потерял дар речи и оставшийся путь мы проделали молча.

Я хотел рвать на себе волосы, когда вместо зала обнаружил сырую и влажную пещеру. Ни ровно геометрического зала, ни письмен на потолке, ни существа, застывшего в глыбе камня. Никаких свидетельств о том, что здесь происходило. Мы покинули эти шахты, не в силах объяснить самим себе увиденное.

Я, Оскар Тегерсен, даю клятву, что всё вышеизложенное — истина, сколь бы безумной она ни казалась. Я больше не ищу доказательств. Я больше не ищу ответа. Я живу в тени понимания, в знании, что человек может заглянуть в пропасть, и та — заглянет в ответ. Иногда в своих снах я вижу жуткое отражение Кристенсена. Я не пытаюсь говорить с ним. Он ждёт. И я знаю — он дождётся. Потому что однажды глаз вновь откроется.